Добросовестное и недобросовестное владение вещью

2) Владение защищается современными кодексами само по себе, независимо от того, основано ли оно на каком-либо праве или нет. Судам даже воспрещено входить при разборе владельческих исков в рассмотрение прав сторон на владение.

3) Для защиты владения установлены два иска: 1) иск об охране нарушенного владения и 2) иск о возвращении утраченного владения.

Только испанский кодекс ввел еще, по образцу римских actiones adipiscendae possessionis, иск о приобретении владения, раньше истцу не принадлежавшего (уст. судопр., 1653-1650: interdicto de adquirir).

4) Иск об охране нарушенного владения имеет целью устранить частичное нарушение, выражающееся в помехах и препятствиях, которые ставятся кем-либо спокойному владению истца. Пользоваться этим иском могут, подобно тому как было в Риме, только владельцы в строгом смысле слова, и притом обладающие вещью мирно, не тайно и не с дозволения ответчика, которое подлежит отмене по его желанию (nec vi, nec clam, nec precario ab adversario).

5) Иск о возвращении отнятого владения имеет место при полной потере обладания вещью благодаря насильственному или тайному завладению ею со стороны ответчика. Защищаться этим иском может каждый фактический обладатель вещи, как владелец, так и держатель.

Иск о возвращении владения (action en reintegrande, Klage auf Widerherstellung des Besitzes) является плодом слияния римских ac-tiones recuperandae possessionis и средневекового actio spoli. Французский процессуальный кодекс установил общие условия для всех исков (ст. 23), но судебная практика, основываясь на прежнем обычном праве, требует для action en reintegrande только «действительного фактического обладания» (possession actuelle et matérielle). Другие кодексы сами определяют условия для этого иска (ит., 695-697; сакс., 206, 209; прус., I, VII, 141. 141-160).

7) Кроме указанных обыкновенных исков о защите владения в некоторых законодательствах сохранилось придаточное средство защиты, выработавшееся в средние века (possessorium summariissimum) и имеющее целью предварительную охрану владения до разрешения обыкновенного владельческого процесса. Этим средством может пользоваться тот, кому принадлежало последнее по времени спокойное владение.

8) Наравне с владением вещами иностранные законодательства признают и защищают владение правами, или квазивладение. Под последним они разумеют фактическое осуществление содержания какого-либо права.

9) Все кодексы допускают владение сервитутами. Многие из них, сверх того, распространяют владение и на другие права.

10) Защита владения правами производится по правилам, установленным для владения вещами.

11) Все кодексы разделяют владельцев на добросовестных и недобросовестных и связывают с этим различием степень ответственности тех и других пред законными собственниками вещи.

12) Добросовестными владельцами признаются те, которые обладают вещью в уверенности, что имеют на нее право.

Саксонский кодекс выражается кратко: «добросовестным владельцем признается тот, кто считает себя собственником» (ст. 188). Французский требует, чтобы убеждение владельца было основательным: «владелец добросовестен, когда он владеет, как собственник, на основании законного акта передачи собственности, пороки которого ему неизвестны» (ст. 550). То же постановляют кодексы итальянский (ст. 701), испанский (ст. 433) и австрийский (§ 326). Прусское уложение вдается в казуистику и подробно перечисляет случаи, когда убеждение владельца в своем праве на вещь должно быть признаваемо основательным (I, VII, § 11-23).

13) Добросовестность всегда предполагается, пока не доказано противное.

Таково общепринятое правило (фр., 2268; ит., 702; сакс.,188; австр., 328; исп., 434).

14) Ответственность недобросовестного владельца пред собственником несравненно тяжелее ответственности добросовестного. Первый обязан возвратить плоды и доходы, полученные с вещи за все время владения, отвечает за всякое, даже случайное, повреждение и ухудшение вещи, имеет право на возмещение только некоторых издержек по содержанию ее. Напротив, второй не обязан возвращать плодов и доходов, полученных по день предъявления иска, отвечает только за умышленное повреждение или ухудшение вещи и имеет право на возмещение всех необходимых и полезных расходов, сделанных им на сохранение и улучшение вещи.

§ 6. Владение по русскому праву

История. Понятие юридического владения было неизвестно древнему русскому праву и появилось впервые в «Учреждении о губерниях» 1775 г.

Зачатки владельческих исков, встречаемые в новгородской судной грамоте 1471 г., не успели развиться и совершенно заглохли в последующее время. Вплоть до издания учреждения о губерн. владение не пользовалось у нас защитой само по себе; только тот мог просить о защите своего владения имуществом, кто имел на это имущество какое-либо право. В учрежд. о губерн. установлена была полицейская защита владения в случае насильственного нарушения. Именно ст. 243 и 246 предписывают земским капитанам и городничим: «буде где окажется насильство, исследовать на месте без многого письменного производства, и то единственно в ясность приводить, учинился ли такой случай или нет, и свидетелей допрашивать, и буде что у кого отнято, а оно налицо находится, тотчас возвращать». Этот порядок был подтвержден последующими указами (1809 и 1823 гг.) и перешел вместе с установленным в 1824 г. 10-недельным сроком для дел о насильственном завладении в Свод Законов (X т., ч. II, ст. 2, 6, 8, 10, 21, 22). Судебные уставы 1864 г. ввели особый иск о восстановлении нарушенного владения, который подсуден мировым судьям и заменяющим их городским судьям и земским начальникам, если со времени нарушения прошло менее 6 месяцев, и окружным судам — по истечении этого срока.

Терминология. Наше законодательство употребляет термин «владение» в трех различных значениях. Во 1) оно заменяет этим термином выражения «право собственности, собственность» (X, 424, 448, 513, 522, 538, 543 и мн. др.). Во 2) правом владения или отдельным владением закон называет право пользования чужим имуществом (X, 514-521, 533, п. 1-13 и др.). В 3) слово «владение» употребляется в смысле фактического господства над вещью. Именно закон различает владение законное и незаконное, добросовестное и недобросовестное (X, 523), подложное, насильственное и самовольное (X, 525-528). Очевидно, что в этих случаях под владением разумеется не право собственности, не право пользования и вообще не какое бы то ни было право, ибо всякое право законно и не может быть подложным, самовольным и насильственным. Следовательно, закон говорит о владении как о чисто фактическом состоянии, не опирающемся на закон и даже противоречащем ему. В настоящем месте речь будет идти о владении в третьем, единственно правильном смысле.

Понятие. Наше законодательство не определяет понятия владения и не проводит различия между владением и держанием. Поэтому термин «владение» следует понимать в его обыденном значении фактического господства лица над вещью.

В наших законах нет никакого указания на то, чтобы для наличности владения требовалось намерение обладать вещью, как своею собственною (animus domini), или чтобы отсутствие такого намерения обращало владение в держание и лишало его юридической защиты; мало того, не только термин «держание», но даже самое понятие держания неизвестны нашему праву: по крайней мере, самое тщательное исследование не открывает никаких следов их существования. Ввиду этого, следуя принципу юридической интерпретации: «не наше дело проводить различия там, где их не проводит сам закон» (nec nostrum est distinguere, ubi lex non distinguit), необходимо прийти к выводу, что наше право считается владением и защищает всякое фактическое господство над вещью, независимо от того или иного направления воли владельца. Не таково, однако, господствующее в нашей литературе воззрение. Большинство авторов, касавшихся вопроса о владении, до того прониклись теорией владения Савиньи, господствовавшей до недавнего времени в западноевропейской литературе, что увидели ее отражение в постановлениях X тома и пришли к выводу, будто наше право признает владельцами только тех лиц, которые имеют намерение обладать вещью, как своею собственностью. В доказательство этого приводятся следующие соображения. Во-1-х, говорят, что термин «владеть» происходит от слова «володеть», «волю деять», т.е. осуществлять волю (Морошкин). Но если даже такое словообразование верно, то оно доказывает только, что для владения необходима воля, т.е. желание, намерение владеть: но чтобы желание или намерение владельца непременно было направлено на обладание вещью для себя, как своею собственностью, на этот счет в слове «володеть» никакого намека не содержится. Во-2-х, указывают на то, что в древних русских законодательных сборниках (напр., в судебнике Ивана IV и уложении 1649 г.) вместо слова «владеть» употребляется термин «освоить», т.е. сделать своим (Морошкин). Однако это обстоятельство объясняется очень просто тем, что у нас до конца XVIII в. владение не отличалось от права собственности, а смешивалось с ним. Следы этого смешения сохранились и в терминологии действующего права, нередко называющего собственника владельцем, а собственность — владением. В-3-х, приводят ст. 533 и 560 Х т., где говорится о владении «в виде собственности» или «на праве собственности» (Попов, Анненков). Но эти статьи имеют в виду не всякое владение, а только один из разрядов его, именно давностное. Поэтому они не только не подтверждают разбираемого мнения, но прямо противоречат ему. В самом деле, если закон говорит, что не всякое владение превращается в право собственности по давности, а только владение в виде или на праве собственности, то очевидно, что он признает существование владения не в виде и не на праве собственности. Иначе он просто постановил бы: «всякое владение превращается в право собственности». В-4-х, ссылаются на ст. 2 т. Х ч. 2, по которой защищается только «действительное» владение (Попов). Слово «действительный» можно понимать в смысле «наличный», «настоящий», «несомненный», «реальный», «фактический» и т.п. Но видеть в нем указание на волю владельца, на его желание обладать вещью, как своею, можно только под влиянием предупреждения.

Весьма немногие из наших цивилистов избегли ослепления теорией Савиньи и правильно поняли постановления нашего законодательства. Среднее, страдающее внутренним противоречием мнение высказали гг. Победоносцев и Анненков. С одной стороны, они думают, что наше законодательство считает владением фактическое господство над вещью с намерением держать ее на свое имя, как свою собственность, а с другой стороны, признают, что у нас защищается всякое обладание в самом обширном смысле. Но если так, то, значит, закон не проводит различия между владением и держанием и не требует от владельца намерения обращаться с вещью, как со своею.

Юридическая природа. С точки зрения нашего законодательства владение представляет собой факт, а не право. Это видно из того, что закон различает владение законное и незаконное (ст. 523), подложное, насильственное и самовольное (ст. 525-528). Так как всякое право законно и не может быть подложным, насильственным или самовольным, то, значит, владение не право, а фактическое состояние.

Это мнение, высказанное и мотивированное такими же соображениями еще Морошкиным, разделяется Неволиным, Умовым, Мейером, Поповым. Но остальные наши юристы (Варадинов, Деляров, Кавелин, Анненков и др.) считают владение правом и в доказательство приводят следующие соображения. Во-1-х, сам закон называет все виды владения «правами отдельного владения» (заголовок к ст. 513 и сл.). Это обстоятельство обнаруживает только редакционную ошибку, которых немало в Х томе. Достаточно заметить, что статьи о приобретении права собственности путем находки (538-539) помещены под рубрикой «об отдельном пользовании движимыми имуществами». Неужели же отсюда следует, что находка дает только право пользования, а не ведет к приобретению права собственности? Во-2-х, владение влечет за собой юридические последствия, именно защиту от нарушения (ст. 531) и приобретение права собственности по давности (ст. 533). Но владение защищается у нас не так, как права, — не от всяких притязаний, а только от насилия и самоуправства (см. ниже), а приобретение права собственности по давности доказывает, что владение — факт, обращающийся в право только вследствие истечения определенного промежутка времени и при наличности особых условий (бесспорности, спокойствия, непрерывности).

Юридическое значение владения. Будучи фактом, владение тем не менее связано с несколькими юридическими последствиями.

1) Всякое владение, хотя бы и не основанное на праве и даже являющееся результатом правонарушения, охраняется законом от насилия и самоуправства (Х, 531).

2) Владение движимой вещью устанавливает презумпцию права собственности: кто владеет недвижимостью, тот считается ее собственником до тех пор, пока не будет доказано противное (Х, 534). Это значит, что если два лица спорят о праве собственности на одну и ту же движимую вещь, то обязанность доказывания лежит на том, кто не владеет ею, а если доказать свое право ему не удастся, то собственником провозглашается владелец.

3) Приобретение владения бесхозяйной, т.е. никому не принадлежащей вещью, дает владельцу право собственности на вещь.

4) Владение, совмещающее в себе условия бесспорности, спокойствия и непрерывности, превращается в право собственности по давности, т.е. вследствие истечения определенного законом периода времени (Х, 533).

5) Владение вещью дает добросовестному владельцу право собственности на некоторые плоды и доходы, приносимые ею (Х, 626).

Виды владения. Владение разделяется на законное, незаконное, добросовестное и недобросовестное (Х, 523).

1) Различие между законным и незаконным владением основывается на объективном признаке, именно на способе приобретения владения: законным считается то, которое приобретено дозволенными законом способами (Х, 524), а незаконным — то, которое является результатом правонарушения. Незаконное, в свою очередь, разделяется на подложное, т.е. полученное путем подлога или какого-либо обмана (Х, 526), насильственное, т.е. приобретенное путем захвата с насилием (Х, 527), и самовольное, т.е. возникшее хотя и без насилия, но все-таки с нарушением чужого права (Х, 528).

Сенат разъяснил, что «для признания владения законным недостаточно одного приобретения имущества способами, в законах дозволенными, но требуется, чтобы приобретенное право никому другому по закону не принадлежало и чтобы оно основывалось на законе» (83/79, 87/34). Другими словами, законным будет только такое владение, которое основано на каком-либо праве, действительно принадлежащем владельцу, как-то: на праве собственности, чиншевом, арендном праве и т.п.

Напротив, владение, приобретенное законным способом, но не имеющее в своем основании действительного права, является незаконным. Так, напр., А. купил вещь у Б. Владение приобретено им законным путем. Но впоследствии оказалось, что эта вещь не принадлежала Б. по праву собственности, а была им украдена или присвоена. Так как, по общему началу, никто не может передать другому такого права, какого сам не имеет, то Б. не передал права собственности покупателю А. Поэтому владение А. не основано ни на каком праве и должно быть признано незаконным, хотя оно и приобретено законным способом. Мнение сената разделяют и обосновывают гг. Лыкошин и Анненков. Противоположного взгляда гг. Победоносцев и Шершеневич.

Практическое значение законности или незаконности владения выражается в том, что в силу ст. 532 «незаконное владение может быть прекращено по решению судебного места, вошедшему в законную силу, а в местностях, где не введены мировые судебные установления, — действием местной полиции».

2) Деление владения на добросовестное и недобросовестное основывается на субъективном признаке, на убеждении самого владельца. Добросовестным считается владение тогда, когда владелец не знает, что оно незаконно, «что имущество принадлежит другому» (Х, 529), а недобросовестным, — когда ему это известно.

Для признания владения добросовестным достаточно отрицательного признака: незнания владельца о чужом праве. Это видно из слов статьи 530: «владение признается добросовестным дотоле, пока не будет доказано, что владельцу достоверно известна неправость его владения. Одно сомнение в законности владения не есть еще основание к признанию владельца недобросовестным». Сенат тоже разъяснил, что «если владелец не сознает неправости владения или только сомневается в законности своих прав, то владение считается добросовестным» (86/35; 79/147; 72/470; 890; 71/1128; 69/135; 849). Наши цивилисты расходятся в мнениях: одни соглашаются с сенатом; другие полагают, что для добросовестности владения необходимо, чтобы владелец был убежден, хотя и ошибочно, в своем праве на вещь.

Добросовестное и недобросовестное владения являются видами незаконного владения.

Это ясно видно из ст. 609 Х т. («всякий, владевший незаконно чужим имуществом, несмотря на то, добросовестное или недобросовестное было сие владение»:) и из ст. 626-636, где добросовестный владелец противополагается законному. Такого же мнения сенат (87/34; 83/79; 72/470) и большинство наших юристов.

Примечания:

Cass., 25 avr. 1865, 10 févr. 1864, 2 juill. 1882, 19 août 1839 и др.

Dernburg. Pand., § 187.

Морошкин. Ук. соч., стр. 77–103; Неволин. История гражд. зак., § 259; Победоносцев. Курс гр. пр., I, § 23.

Юренев. Ук. соч., стр. 2, 3, 10, 11; Змирлов. О недостатках рус. гр. зак. («Жур. гр. и уг. пр.», 1883, май, стр. 112–114).

Победоносцев. Курс, I, 149, 168; Анненков. Система, 489–491, 578–579.

Морошкин, стр. 9, 108–111.

Неволин, § 258; Мейер. Курс, стр. 239; Попов, 128 (кн. 5).

Они сведены у г. Анненкова (Система, 490–491, 494–495).

Лыкошин («Журн. гр. и уг. пр.», 1868, кн. 4, 27–48); Анненков. Система, II, 499–501.

Победоносцев. Курс, I, 152; Шершеневич. Учебник, 147.

Победоносцев. Курс, 153–154; Шершеневич. Учебник, 148; Лыкошин. Ук. с., 42; Моргулис («Труды одес. юрид. общ.», 1889 и «Суд. газ.» 1889, N 6).

Мейер. Курс, 239 (впрочем, его формулировка недостаточно ясна: «владение добросовестное то, которое основывается на искреннем, хотя и ложном, представлении владельца о праве владения»); Анненков. Система, 508.

Несколько слов в качестве вступления

Поскольку спецоперация В.В. Путина по созданию формальных основ для присвоения власти фактически завершена, изливать по ее поводу тонны слов в интернете, кажется, больше нет смысла.

Поэтому обратимся к анализу деятельности тех, кто в силу должнти обязан противостоять НЕправу и НЕсправедливости. К тем, кем должны были бы восхищаться русские юристы. К тем, чьими судебными актами мы все должны были бы с замиранием сердца зачитываться, ища в них проявления могучего интеллекта, чувства права, владения различными приемами юридических рассуждений. То есть, к судьям высшей судебной инстанции нашей Родины, к судьям верховного суда Российской Федерации.

Я уже много раз писал, что особенность нашего верховного суда состоит в том, что он зачастую он правильно разрешает дела, которые (по каким-то неверифицируемым причинам) попадают на пересмотр в порядке т.н. «второй кассации». Самая большая проблема этого суда состоит в том, что за редким исключением судебные акты этого суда крайне плохо мотивированы.

Мотивировка, которая традиционна для нашего верх.суда — это просто перечисление норм законов и один абзац правового вывода. Нельзя сказать, что такая традиция мотивировки — исключительно наша традиция. Именно так мотивирует свои решения, например, кассационный суд Франции. Но! Особенность деятельности этого высшего суда заключается в том, что он берет на пересмотр ВСЕ дела по всем жалобам, которые в него поступают.

Наш же верх.суд занимается отбором дел (case selection). Считается (но на самом деле, кажется, это не так!), что он отбирает для пересмотра самые трудные дела, в которых содержатся сложные вопросы права, и, разрешая их, тем самым развивает русское право, двигая его вперед.

Однако результат деятельности нашего верх.суда принципиально отличается от результатов деятельности высших судов тех юрисдикций, судебные акты последних — это многостраничные правовые рассуждения, которые позволяют понять логику судей, принявших решение. Это, в свою очередь, важно для того, чтобы решения судов по схожим делам или «смежным» правовым проблемам были предсказуемыми. То, что пишет наш верх.суд — бесконечно далеко от актов верховных судов Германии, Англии или США. Это заставляет задуматься о том, а насколько судьи нашего верховного суда «отрабатывают» эту льготу — отбирать те дела, которые им интересны? Не означает ли это, что в связи с низким качеством и небольшим объемом текстов, исходящих от судей верховного суда России, они ДОЛЖНЫ бы перейти на на потоковое рассмотрение по существу ВСЕХ жалоб, которые входят в суд, как это происходит, скажем, во Франции? О «потоковом» рассмотрении дел и принципе case selection можно прочитать подробнее .

Но сейчас речь даже не о тех делах, которые были решены правильно, но акты по которым были плохо аргументированы. Речь о делах, которые были решены неправильно, причем — вопиюще неправильно. Я уже как делал несколько заметок по поводу вопиющих примеров несоответствия законам актов верховного суда (см. и ).

Недавно на глаза попалось очередное определение гражд.коллегии, после прочтения которого меня в очередной раз удивила та легкость, с которой судьи этой коллегии игнорируют законы нашей страны и свои же собственные разъяснения (то есть, разъяснения самого же верховного суда), данные по вопросам толкования норм Гражданского кодекса.

Дело № 84-КГ20-1 от 10.03.2020 (судьи Кликушин, Назаренко, Юрьев).

1. Решения судов.

Гражданка Габараева обратилась в суд с иском к муниципальному образованию о признании права собственности на жилой дом. Истец полагала, что она приобрела это право в силу приобретательной давности.

Истец пояснила, что дом принадлежал ее бабушке и дедушке, затем — другим родственникам, у которых его приобрел гр-н Шустов весной 1999 года. После приобретения домовладения Шустов практически сразу выразил намерение его продать. Шустов и Габараева договорились о продаже ей данного имущества, однако не успели заключить сделку ввиду смерти собственника (Шустова). Наследников у Шустова не было.

По утверждению истца, она с 1999 года добросовестно, открыто и непрерывно владеет этим домовладением как своим собственным, «поскольку считает его родовым и желает сохранить, использует для проживания, произвела ремонт, обрабатывает приусадебный участок».

Отказывая в удовлетворении исковых требований, суд первой инстанции пришел к выводу о том, что истцом не доказано, что она добросовестно, открыто и непрерывно владеет испрашиваемым имуществом как своим собственным на протяжении 18 полных лет, посчитав пояснения свидетелей противоречивыми, также сославшись на то, что истец пользуется домом не постоянно, а периодически.

Суд апелляционной инстанции согласился с выводом суда первой инстанции о том, что Габараева использовала спорное имущество сезонно, дополнительно отметив, что она не оплачивала налоги за это имущество. Кроме того, суд апелляционной инстанции мотивировал согласие с решением суда тем, что испрашиваемое имущество является выморочным и в силу ст. 218 ГК может быть приобретено другим лицом только путем заключения с органом местного самоуправления гражданско-правовой сделки.

2. Мотивировка верховного суда.

Акты судов были отменены коллегией вс и (следуя какой-то совершенно нездоровой и постоянно повторяющейся в практике этой коллегии затее) дело зачем-то было направлено на новое рассмотрение в суд апелляционной инстанции.

Коллегия выдвигает следующий аргумент, являющийся центральным в деле:

Давностное владение является добросовестным, если, приобретая вещь, лицо не знало и не должно было знать о неправомерности завладения ею, то есть в тех случаях, когда вещь приобретается внешне правомерными действиями, однако право собственности в силу тех или иных обстоятельств возникнуть не может. При этом лицо владеет вещью открыто как своей собственной, то есть вместо собственника, без какого-либо правового основания (титула).

Иными словами, коллегия говорит: добросовестный давностный владелец — это тот, кто приобрел владение внешне правомерными действиями, но при этом такие действия не порождают право собственности.

Этот аргумент является неверным по следующим причинам.

А. Понятие добросовестности давностного владельца в Пленуме 10/22

В п. 15 Пленума 10/22 (одним из подписантов которого является верховный суд, то есть, эти разъяснения обязательны для судей общей юрисдикции, в том числе, и судей верховного суда) сказано: «Давностное владение является добросовестным, если лицо, получая владение, не знало и не должно было знать об отсутствии основания возникновения у него права собственности».

Разница между этой цитатой и рассуждением коллегии очевидна.

По 10/22, получая владение (видимо, в преддверии подписания договора купли-продажи с Шустовым), Габараева должна была думать, что она тем самым становится собственником дома.

Но совершенно очевидно, что это предположение абсурдно. Истец сама поясняет, что до получила владение ДО сделки, то есть, основания для приобретения права собственности вообще не было. Я уж не говорю о том, что по российскому праву для того, чтобы приобрести право собственности на недвижимую вещь, надо быть записанным в качестве такового в реестр недвижимости (п. 2 ст. 8.1 ГК РФ). У Габараевой не было ни первого, ни второго. То есть, она В ПРИНЦИПЕ не могла полагать себя собственником дома.

Иными словами, судьи Кликушин, Назаренко и Юрьев просто … проигнорировали разъяснения пленума собственного же суда, разрешив спор в противоречии с п. 15 Пленума 10/22.

Любопытно (и это кажется особенно циничным), что в определении по делу коллегия одним из аргументов для удовлетворения иска называет … п. 15 Пленума 10/22!

В. Понятие добросовестности давностного владельца в ГК.

Во-вторых, этот аргумент коллегии противоречит закону. В абз. 3 п. 6 ст. 8.1 ГК РФ сказано, что «приобретатель недвижимого имущества, полагавшийся при его приобретении на данные государственного реестра, признается добросовестным (статьи 234 и 302), пока в судебном порядке не доказано, что он знал или должен был знать об отсутствии права на отчуждение этого имущества у лица, от которого ему перешли права на него».

Иными словами, законодатель в ст. 234 ГК приравнивает добросовестного владельца по ст. 234 и добросовестного приобретателя по ст. 302. Это означает, что определение добросовестного приобретателя из ст. 302 («приобрел имущество у того, кто не имел право его отчуждать, о чем приобретатель не знал и не мог знать») применяется и к тому, кто хочет приобрести по давности.

Именно такой подход к понятию добросовестности давностного владельца является классическим. Учение о приобретательной давности (usucapio), выработанное римскими юристами, проанализированное глоссаторами и систематизированное пандектистами, основывается очень простой идее: приобретательная давность нужна для того, чтобы дать защиту тому, кто приобрел по какому-то основанию имущество, но потом выяснилось, что он приобрел его у несобственника. Сроки приобретательной давности у римлян очень краткие: 1 (движимость) и 2 (недвижимость) года.

Собственно, римская usucapio — это предтеча концепции защиты добросовестного приобретателя, которая сложилась в раннегерманском средневековом праве, а оттуда перекочевала во все современные юрисдикции. Идея узукапии в итоге соединилась с еще одной идеей — удлиненной приобретательной давности, longi temporis praescriptio (сложившейся к временам Юстиниана, то есть, скорее уже в византийском праве), составлявшей в отношении недвижимости по общему правилу 30 лет. И для такой давности требовалась добросовестность приобретения в виде наличия iustis titulus, то есть, формального законного основания для приобретения права собственности на вещь.

В итоге сложился следующий подход к соотношению приобретения права собственности добросовестным приобретателем от неуправомоченного отчуждателя (наша ст. 302 ГК) и приобретения права собственности по давности владения (наша ст. 234 ГК) : в случае если имущество не может быть приобретено по правилам о добросовестном приобретении (потому что имущество было украдено или приобретено безвозмездно), приобретается на основании приобретательной давности.

Понимание этого соотношения является ключевым для понимания западной правовой традиции приобретательной давности. И, кажется, что сначала Пленум 10/22, а затем и наш закон (приравняв добросовестность по ст. 302 и ст. 234 ГК РФ) этой традиции вполне себе придерживается.

Здесь же попутно замечу, что существует и иная традиция понимания приобретения по давности — это, что можно условно назвать «славянской правовой традицией приобретательной давности».

В связи с тем, что земель на Руси было больше, чем в Западной Европе, наши предки намного проще относились к основаниям приобретения по давности владения: тот, кто долго просто вкладывал свой труд в землю, считался достойным того, чтобы по истечении некоторого времени признаваться ее собственником, даже если для приобретения земли не было никаких юридических оснований. Кажется, в Псковской судной грамоте звучало это примерно так: кто землю тою стражет (то есть, обрабатывает), то пусть её и имает (то есть, получает в собственность).

Иными словами, то, что для римского юриста (и потом немецкого) немыслимо — завладеть чужой вещью, понимая, что она — чужая, а потом через какое-то время приобрести право собственности на нее (для римлян это — кража), для славян было вполне нормальным. Здесь, я думаю, сказывается главным образом разница в хозяйственном устройстве Рима и римских провинций с одной стороны, и условий хозяйствования наших предков.

С. Выводы по существу аргумента о добросовестности Габараевой

Итак, из изложенного видно, что судьи верховного суда игнорируют (а) правовую традицию, (b) закон, (с) разъяснения пленума собственного же суда, показывают на белое и называют это черным.

Это прекрасно видно из следующего пассажа коллегии:

«Наличие титульного собственника само по себе не исключает возможность приобретения права собственности другим лицом в силу приобретательной давности.

Для приобретения права собственности в силу приобретательной давности не является обязательным, чтобы собственник… совершил активные действия, свидетельствующие об отказе от собственности или объявил об этом.

Достаточным является то, что титульный собственник в течение длительного времени устранился от владения вещью, не проявляет к ней интереса, не исполняет обязанностей по ее содержанию, вследствие чего вещь является фактически брошенной собственником. Осведомленность давностного владельца о наличии титульного собственника сама по себе не означает недобросовестности давностного владения».

Иными словами, просто надо получить внешне правомерно (это, кажется, означает, что нельзя силой отобрать) владение вещью, долго провладеть ею, и всё, дело в шляпе. Через 15 лет ты получаешь собственность!

Итак, дело как будто решено не по Гражданскому кодексу России, а по Псковской судной грамоте!

Как уже правильно подметил Андрей Рыбалов, а до него писал Сергей Будылин, это не первый случай, когда гражданская коллегия вс фактически игнорирует понятие добросовестности давностного владельца, фактически отходя от классической правовой традиции в его понимании к славянской.

D. «Вторая давность»

Надо учитывать, что нашему Кодексу известна еще одна приобретательная давность — это приобретение бесхозяйных вещей по давности владения (п. 2 и 3 ст. 225 ГК).

По ГК бесхозяйная вещь — это вещь, (а) собственник которой не известен, либо (b) которая не имеет собственника, либо (с) собственник которой отказался от права на нее.

Кажется, эта «вторая давность» — это отдельный институт, не укладывающийся в положения ст. 234 Кодекса. Например, невозможно себе представить, что может быть общего у того, кто купил от несобственника вещь, украденную от собственника, не зная об этом факте (и поэтому такое лицо ошибочно считает себя собственником), и условного дяди Федора из Простоквашино, который увидел заброшенный дом, на котором висела табличка: «Дом свободен, живите кто хотите». Понятно, что во втором случае владелец ориентируется на явно выраженную собственника, оставившего вещь. Он приобретет вещь по давности в рамках ст. 225 ГК.

Возможна и более радикальная ситуация, в которой может быть применена эта самая вторая давность: стоит дом в деревне Простаквашино, никто не знает, чей он, никаких объявлений на нем нет. Дядя Федор сделал запрос в Росреестр, ответ — нет зарегистрированных прав. Поспрашивал у людей в округе — тоже никто не знает, чей дом. Он стал владеть им и через 15 лет приобретет право собственности на него по ст. 225.

Очевидно, что эта самая «вторая давность» уже очень похожа на нашу старую идею из Псковской судной грамоты: кто пользуется недвижимостью и вкладывает в нее деньги, тот и приобретает право. Главное, чтобы он не знал, чья это вещь.

Строго говоря, в таком «раздвоении» приобтретательных давностей не было бы необходимости, если бы в 2010 году при интерпретации ст. 234 ГК в Пленуме 10/22 высшие суды бы охарактеризовали добросовестность давностного владельца не как «думал, что он собственник», а как «не знал, кто собственник». Однако вторая точка зрения (я был ее сторонником, кстати) проиграла, Пленум дал иное разъяснение, склонившись к римской правовой традиции.

Теперь, как мы видим, положения ст. 8.1 ГК еще сильнее «раздвигают» эти два вида приобретательной давности («подхватывающей» то, что не было приобретено по ст. 302, и «подхватывающей» приобретение бесхозяйных вещей.

Может быть, верховный суд в этом деле видит эту самую «вторую давность»?

Но и на этот вопрос ответ — нет.

Это следует из уже процитированного фрагмента определения, в котором вс пишет, что приобретательная давность работает и тогда, когда владелец даже достоверно знает, кто собственник, а последний (вс его почему-то называет «титульный собственник», что является плеоназмом, собственник не может не быть титульным. Если титула, то есть, законного основания приобретения права нет, то право собственности возникнуть не может) ведет себя пассивно и не проявляет интереса к вещи.

Но ведь это явно не случай ст. 225: для того, чтобы «вторая давность» сработала, надо чтобы собственник был неизвестен, отстутствовал или он бы отказался от права на вещь.

В анализируемом деле ничего этого не было. Собственник имелся, он был известен владельцу. То, что муниципалитет не оспаривал владение истца не значит, что он отказался от права собственности на вещь, которую он (муниципалитет) приобрел как на выморочное имущество. То есть, оснований для того, чтобы увидеть в деле основания для применения «второй приобретательной давности» тоже нет.

E. Владение как своим.

Есть еще одно соображение, почему иск Габараевой в принципе не мог быть удовлетворен.

Из описания дела следует, что Шустов разрешил Габараевой владеть домом до совершения купли. Что это означает? То, что он заключил с ней бессрочный договор ссуды, который должен был бы прекратиться в связи с тем, что ссудополучатель (Габараева) приобрела бы собственность на дом. Как помним, этого не произошло в связи с тем, что Шустов умер до заключения договора купли-продажи. Следовательно, муниципалитет, ставший собственником дома как выморочного имущества, пользуется правами ссудодателя, то есть, вправе в одностороннем порядке заявить о прекращении отношений ссуды и выселить Габараеву из дома (п. 1 ст. 699 ГК).

Но это также означает, что Габараева приобрела владение по договору ссуды, то есть, она владеет им не как своим.

Это недвусмысленно следует из п. 15 Пленума 10/22:

«Владение имуществом как своим собственным означает владение не по договору. По этой причине статья 234 ГК РФ не подлежит применению в случаях, когда владение имуществом осуществляется на основании договорных обязательств (аренды, хранения, безвозмездного пользования и т.п.).»

Таким образом, это еще один повод упрекнуть коллегию в том, что о на при разрешении дела игнорирует обязательные (!) для нее правовые позиции Пленума 10/22.

3. Парадоксальное рядом.

Я выше уже написал, что, на мой взгляд, критерий добросовестности для приобретательной давности должен быть очень сильно редуцирован по сравнению к тем, как добросовестность понимается в доктрине защиты добросовестного приобретателя.

Я склоняюсь к такому решению: если кто-то завладел чужой вещью (и это произошло без насилия, взлома замков и проч.) и при этом завладевший не знал и не мог знать, кто является собственником, то 15 лет владения должно быть достаточно для того, чтобы наделить собственностью владельца.

Возможно, можно пойти еще дальше и сказать, что любой владелец (даже сквоттер, проникший в чужой дом и живущий в нем непрерывно и очень долго) по истечени 30 лет должен приобретать право собственности. То есть, для такой давности критерий добросовестности — даже редуцированный — вообще не нужен. При этом, разумеется, никакой исковой давности по виндикации быть не должно, собственник должен иметь возможность истребовать свою вещь до тех пор, пока кто-то не приобрел ее по давности владения.

И, кажется, гражданская коллегия верх.суда как раз и занимается тем, что ослабляет критерий добросовестности в давностном владении. Но меня это совершенно не радует, даже несмотря на то, что коллегия вроде бы продвигает то, что соответствует моим взглядам на институт приобретательной давности. Почему так?

Потому что верховный суд делает это совершенно негодными методами, которые кроме как правовой неопределенности ничего больше не порождают.

Ко мне довольно часто обращаются с вопросами, ответы на которых зависят от того, как мы понимаем ст. 234 и 225 ГК. И я, зная правовые позиции по приобретательной давности, которые содержатся в 10/22 (хотя я и не был согласен с ними), без особых затруднений давал ответы на эти вопросы, будучи уверенным в том, что если вопрошающий поступит в соответствии с моей рекомендацией, то результат будет именно такой, какой я описывал.

Но что следует делать теперь? Отвечать на вопросы в русле того, что пишет гражданская коллегия вс? Но эти позиции даже формальнее слабее 10/22! Или не слабее, ведь коллегия фактически игнорирует их?! А если дело будет рассматриваться в арбитражном суде? Должны ли судьи арбитражных судов ориентироваться на позиции гражданской коллегии? Ведь мы же знаем из практики КС РФ, что позиции коллегий вс вообще не обязательны для судов… То есть, полный хаос и неопределенность…

Я опять вернусь к такой мысли, о которой я много раз уже писал. Единообразие судебной практики — это ценность сама себе, так как она порождает правовую определенность. Люди поступают в соответствии с представлениями о тех последствиях, которые наступят в результате тех или иных их действий. Но как людям поступать в ситуации, когда им никто не может сказать, каковы будут правовые последствия их действий?!

Если судьям верховного суда так не нравится ст. 234 в трактовке Пленума 10/22 — так возьмите и отмените/измените п. 15 этого постановления! Ведь верх.суд уже делал это в части вопроса о том, презюмируется ли добросовестность приобретателя или ее надо доказывать (конечно же, правильно второе, именно так было записано в 10/22, но верховный суд отменил это разъяснение, признав, что субъективная добросовестность презюмируется. Кстати, забавно, что поправки в ст. 8.1 эту идею не поддержали).

А то, что делает коллегия, игнорируя установившие правовую определенность позиции Пленума 10/22, иначе чем правовым хулиганством назвать нельзя.

4. Как надо было решить это дело?

И, наконец, самое важное: как надо было решить дело гражданки Габараевой?

Я думаю, что она не должна приобрести дом по давности. Она не добросовестна (в смысле ст. 234 ГК) и владеет домом не как своим. Ей недоступна ни «первая приобретательная давность» (ст. 234), ни «вторая приобретательная давность» (ст. 225).

Из поведения ответчика (муниципалитета) видно, что спорный дом ему, в общем-то, не нужен, он заявил, что не против удовлетворения иска. Но ведь это всего лишь означает, что муниципалитет, будучи собственником дома, может просто … продать дом Габараевой! Продать, видимо, совсем дешево, потому что в тот момент, когда дом перешел в собственность муниципалитета, он находился в плачевном состоянии, а Габараева вложила деньги в его восстановление.

Я думаю, что в действительности все было так. Габараева пришла в муниципалитет и сказала: продайте мне этот дом, он вам не нужен, а для меня это дом бабушки и дедушки. Ей на это ответили: идите в суд, мы сами ничего делать не хотим/не знаем как, в суде мы скажем, что мы не против удовлетворения иска («послать в суд» — это распространенный прием ленивых и равнодушных чиновников). И вот гражданка Габараева выбрала иск о признании права собственности в силу приобретательной давности, явно ошибаясь в толковании ст. 234 ГК. В судебном процессе муниципалитет действительно изображал из себя лапу и заю, но нижестоящие суды не захотели пойти на поводу у сговорившихся между собой сторон спора, причем апелляционная инстанция прямо написала, что дом может быть приобретен Габараевой у муниципалитета по гражданско-правовой сделке (видимо, в соответствии с законодательством о порядке распоряжения муниципальной собственностью).

Но Габараева все-таки хотела дом получить бесплатно. И верховный суд ей в этом помог.

Мне совершенно все равно, что Габараева приобрела бесплатно муниципальное имущество, а местные чиновники, которые могли бы получить хотя бы пару десятков тысяч рублей (кажется, столько и стоит полуразрушенный деревенский дом) для местного (и, наверняка тощего) бюджета, упустили возможность чуть-чуть пополнить местную казну и сделать для местного сообщества что-то доброе (починить какую-нибудь сельскую автобусную остановку, например).

Мне кажется принципиально неприемлемым, что при этом была существенно поколеблена правовая определенность в толковании и применении ст. 234 ГК РФ. И вдвойне странно, что эти, с позволения сказать, юридическии эманации исходят от органа, который — в теории — должен был бы на страже правовой определенности, напротив, стоять.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *