Справедливость в юриспруденции

О. МАРТЫШИН

Тема справедливости и ее соотношения с правом стара как мир. Она принадлежит к числу вечных тем философии и теоретической юриспруденции. И два обстоятельства придают ей особую актуальность в современных условиях.

Во-первых, падение «старого режима» сопровождалось глубочайшим кризисом официального мировоззрения. Марксизм-ленинизм перестал быть общепринятой, обязательной идеологией. Это не могло не привести к определенному кризису правосознания населения стран бывшего Союза, ибо их философскую основу долгое время составлял именно марксизм-ленинизм. Из него советское правоведение черпало представления об основных закономерностях, ценностях и принципах. Пошатнувшаяся или разрушенная мировоззренческая основа должна быть либо заново аргументирована и укреплена, либо чем-то заменена. Вопросы, считавшиеся решенными бесповоротно, вновь оказались открытыми. Отсюда возросшая роль философских аспектов правоведения.

Наше очередное «великое десятилетие» ставит проблему справедливости с особой остротой. Как отмечал Э. Кан, «люди прибегают к лексике справедливости, когда они сталкиваются с реальным или воображаемым примером несправедливости»/1/.

Не подлежит сомнению политическая природа этой проблемы. У справедливости много аспектов: социальный, экономический, политический, этический и др. Но все они в развитом обществе приобретают политический характер, опосредуются политикой. «Понятие справедливости, — отмечал в «Политике» Аристотель, — связано с представлениями о государстве, так как право, служащее мерилом справедливости, является регулирующей нормой политического общения» (кн. 1. 1. 12)/2/. Аристотелю вторит современный немецкий исследователь Отфрид Хёффе: «Фундаментальной философии права и государства предстоит выработать программу политической справедливости, разработать специфические признаки последней»/3/.

Во все времена и у всех народов считалось, что право должно быть справедливым. При этом либо оно рассматривалось как воплощение справедливости, либо выдвигалась цель привести его в соответствие со справедливостью. Из этого можно заключить, что справедливость — одна из ценностей права, причем наиболее долговечных и существенных. Многие ценности права преходящи. Таковы равенство, национальный интерес, классовый интерес, прогресс, верность сложившимся обычаям, права личности. Все они появляются на определенном историческом этапе. Было время, когда они вовсе не признавались и не могли признаваться из-за отсутствия наций, классового сознания, индивидуализма и т.п. Справедливость принадлежит к числу вечных ценностей или основных принципов права. Помимо справедливости к ним можно отнести лишь общее благо и соблюдение законов (в широком смысле слова). Больше того, справедливость — не только вечная, но и высшая ценность в праве. Все остальные соизмеряются с ней и действительны лишь при условии, что они не противоречат справедливости.

Отношение к ценностям в праве различно. Среди эмпириков, опирающихся на факты и не лишенных некоторого цинизма, распространен взгляд, что ценности представляют собой фикцию, метафизику, от которых реально мыслящему юристу следует абстрагироваться. Нередко выдвигается мысль о субъективной, пристрастной основе всяких ценностей.

Какова природа ценностей в праве? Как они формируются? Порождаются они правом самим по себе, вытекают из него, или берутся извне, из других сфер жизни и общественного сознания, и являются в этом случае приложением к правовой сфере более широких или универсальных принципов? Иными словами, обладает ли каждая область общественной и частной жизни и деятельности своей уникальной системой ценностей, пользуется только ценностями универсальными или сочетает и то и другое? По этим вопросам в правовой литературе, в частности, в современной отечественной, высказываются разные точки зрения.

В двухтомном курсе «Общая теория государства и права» проф. М. Марченко пишет, ссылаясь на книгу В. Четвернина «Демократическое конституционное государство: введение в теорию»: «В отечественной юридической литературе правильно отмечалось в связи с попытками определить право как «нормативно закрепленную справедливость», что ссылки на моральные категории справедливости, добра и зла важны при определении понятия и характеристики морали, но не самого права». Это «ведет к смешению категорий права и морали»/4/. Итак, справедливость, добро и зло — это неправовые категории, больше того, они не имеют отношения к праву и правовой теории и приводят лишь к усложнению проблемы. Позиция эта не нова и всегда была характерна для юридического позитивизма. Так, Джон Остин, крупнейший представитель этого направления в Англии XIX в., четко разграничивал позитивное право и мораль, хотя и считал «позитивную мораль» частью права в широком смысле слова наряду с божественным правом и позитивным правом/5/. Вопрос о должном, справедливом, по Остину, не снимается, а выносится за рамки юриспруденции, это область смежных дисциплин — этики и науки законодательства. Один из наиболее известных юридических позитивистов XX в. создатель «чистого учения о праве» Ганс Кельзен также не уставал повторять, что моральные ценности, в том числе справедливость, относительны и при всей своей необходимости представляют собой иррациональный идеал, что справедливость есть требование морали, что для чистого учения о праве характерна антиидеологическая направленность, исключающая смешение позитивного права с «идеальным» или «подлинным» правом/6/. Здесь та же логика: категории справедливости, должного, хорошего и плохого, хотя они и достаточно произвольны, субъективны, изменчивы, имеют право на существование, но не в рамках теории права. Классики юридического позитивизма делают при этом очень существенную и точную оговорку: у них речь идет о теории позитивного права, а не права вообще. Самая известная книга Остина называется «Лекции о юриспруденции, или философия позитивного права». Противоположная позиция представлена в современной отечественной литературе акад. В. Нерсесянцем. В «Философии права» он пишет, что «справедливость — категория и характеристика правовая, а не внеправовая (не моральная, нравственная, религиозная и т.д.). Более того, только право и справедливо»/7/. Итак, справедливость или тождественна праву и выступает в качестве его синонима, или представляет собой одну из характеристик права.

Что право должно быть справедливым — очень старая мысль, идущая от Сократа, Платона, Аристотеля, характерная для всех правовых систем прошлого и настоящего. Но вот с тем, что помимо права нет справедливости, трудно согласиться. Такое утверждение приемлемо для древних систем, где право еще не выделилось в качестве особой формы регулирования поведения людей. Ведийскую концепцию «рита», толкуемую как универсальный мировой закон, которому подвластны и боги, и природа, и человек, или аналогичную древнекитайскую идею «дао» (пути) и даже более узкое, распространяемое только на человека, индийское понятие «дхарма» можно отождествить со справедливостью, ибо они охватывают все мыслимые формы поведения человека, они всеобъемлющи, за их пределами нет иных критериев оценки. Но когда возникает дифференциация, когда из единого мирового закона вычленяются религия, мораль, право, обычай, договор, приказ носителя власти и т.д., отождествление только права со справедливостью, поглощение справедливости правом представляется произвольным и в высшей степени сомнительным. Разве над правом нет высшей справедливости морального порядка? Разве редки случаи вполне соответствующих праву поступков, которые не выдерживают критики с точки зрения морали? Ведь право формально, абстрактно, бездушно, тогда как мораль всегда конкретна, одухотворена, человечна. Богатый наследник требует причитающуюся ему по закону долю в ущерб бедному. Правовой это поступок? Вполне. Моральный? Видимо, нет. Подобных примеров можно привести множество. Причем не только из области частных отношений. Политическая справедливость вовсе не исчерпывается правом и не всегда совпадает с ним. И в политике можно, не нарушая права, не считаться со справедливостью, ибо и в этой сфере формальный и грубоватый критерий права шлифуется и уточняется с помощью более тонких принципов морали.

Между тем акад. В. Нерсесянц отождествляет право и справедливость с большой настойчивостью. «Понимание права как равенства (как общего масштаба и равной меры свободы людей) включает в себя и справедливость, — пишет он. — В контексте различения права и закона это означает, что справедливость входит в понятие права, что право по определению справедливо, а справедливость — внутреннее свойство и качество права, категория и характеристика правовая, а не внеправовая (не моральная, нравственная, религиозная и т.д.) Поэтому всегда уместный вопрос о справедливости или несправедливости закона — это, по существу, вопрос о правовом или неправовом характере закона, его соответствии или несоответствии праву. Но такая же постановка вопроса неуместна применительно к праву, поскольку оно (уже по понятию) всегда справедливо и является носителем справедливости в социальном мире… Справедливо то, что выражает право, соответствует праву и следует праву. Действовать по справедливости — значит действовать правомерно, соответственно всеобщим и равным требованиям права… Справедливость — это самосознание, самовыражение и самооценка права и потому вместе с тем правовая оценка всего остального, внеправового»/8/.

В отличие от концепции, характерной для юридического позитивизма, в данном случае справедливость не только признается имеющей прямое отношение к праву, но провозглашается сугубо и исключительно правовой категорией. Право — высшая ценность, справедливость низводится до уровня его свойства. Причем не только справедливость, но и свобода, и равенство считаются невозможными без права и выступают лишь в качестве его характеристик или его сущности. Подчиняясь праву, сводясь только к праву, справедливость становится ненужной, она упраздняется, подменяется правом. Джон Ролс замечает, что «принципы справедливости… принадлежат к идеальной теории»/9/. В противоположность справедливости право вполне реально. У акад. В. Нерсесянца право превращается в идеальную категорию и в этом смысле полностью вытесняет справедливость. Вот почему вместо соотношения справедливости и права ставится и объявляется едва ли не главным предметом философии права проблема права и закона.

Возможно, на многократно повторяемую формулировку этой проблемы, которая была вынесена акад. В. Нерсесянцем в заголовок книги «Право и закон», повлиял перевод «Политики» Аристотеля», осуществленный С. Жебелевым, в издании 1911 г./10/. Там говорится: «Некоторые, наконец, опираясь, как они думают, на своего рода правовой принцип (ведь всякий закон предполагает своего рода право), полагают, что рабство как результат войны покоится на основании права»/11/.

Однако в издании «Политики» 1983 г., где перевод С. Жебелева был заново выверен, этот фрагмент дается в иной редакции: «Некоторые, наконец, опираясь, как они думают, на некий принцип справедливости (ведь закон есть нечто справедливое), полагают, что рабство как результат войны справедливо»/12/. В пользу такой интерпретации свидетельствует и следующий фрагмент «Политики»: «В законы в той же мере, что и виды государственного устройства, могут быть плохими или хорошими, основанными или не основанными на справедливости»/13/.

Исходя из этого перевода, следовало бы определить одну из основных проблем философии права как соотношение не права и закона, а справедливости и права во всех его формах, в том числа в форме закона.

Третья позиция по вопросу о соотношении справедливости и права, синтезирующая две первые, представлена в современной отечественной литература проф. О. Лейстом. Он исходит из того, что право — это не весь мир, а часть социальной жизни. И теория права не автаркична, не самодостаточна, не может быть «чистой» в духе Г. Кельзена. Теория права обретает почву и корни в более широких, чем право и государство, явлениях и в более широких теориях — философских, исторических. «Сущность права, — пишет проф. О. Лейст, — не может быть постигнута ни практическим правоведением, ни даже общей теорией права, если последняя не выйдет за пределы юридических категорий»/14/. Одной из таких неюридических категорий, без которых теория государства и права не может обойтись, и является справедливость.

Итак, сквозь тысячелетия прошла мысль о совпадении справедливости и общего блага.

Из теоретиков последних десятилетий, рассматривавших эту проблему, наибольшую известность приобрел американец Джон Ролс, выпустивший в 1972 г. свою «Теорию справедливости».

Ролс — либерал. Тем более показательно его понимание справедливости как категории политической и социальной, а не формально-правовой.

«Теория справедливости, — пишет Ролс, — зависит от теории общества»/15/. «Наша тема, — определяет он задачу исследования, — социальная справедливость. Для нас первый объект справедливости — основная структура общества, или, точнее, способ, которым главные социальные институты распределяют основные права, обязанности и выгоды общественного сотрудничества. Под главными институтами я понимаю политическую конституцию и принцип организации экономической и общественной жизни»/16/. Надлежащее распределение выгод и тягот общества — вот что такое социальная справедливость, важнейший аспект справедливости вообще. Не случайно Ролс обращается к «Этике» Аристотеля.

Ролс формулирует два принципа справедливости. Первый из них гласит: все лица обладают равными основными свободами, совместимыми с аналогичной свободой других лиц. Второй принцип состоит в том, что социальное и экономическое неравенство должны быть организованы таким образом, чтобы они служили благу всех (и особенно наименее благополучных людей)/17/ и были связаны с положением и должностями, доступными всем/18/.

Первый принцип является политическим. Ролс пишет, что основные свободы граждан (свобода избирать и быть избранным, свобода слова, мысли, совести, собраний, собственности и гарантии от произвольного ареста в соответствии с принципом господства права) могут быть условно определены как политические свободы/19/. Он подчеркивает, что принципы справедливости определяют вполне осуществимые политические концепции и не могут быть рассмотрены в отрыве от политических институтов. Политическая структура, отвечающая принципам справедливости, по его мнению, — конституционная демократия.

Второй принцип справедливости, по Ролсу, — социально-экономический, связан с распределением прибыли и богатства. Неравенство, которое не идет на пользу всем, объявляется несправедливостью/20/. В соответствии со вторым принципом, поясняет Ролс, социальная и экономическая политика должна быть направлена на наиболее полное удовлетворение долговременных ожиданий наименее благополучных людей при условии справедливого равенства возможностей и равных свобод/21/. «Главная проблема распределяющей справедливости, — пишет Ролс, — выбор социальной системы»/22/. Он констатирует, что выбор между экономикой, основанной на частной собственности, и социализмом остается открытым, ибо разные основные структуры могут отвечать принципам теории справедливости/23/. Но социальная система должна быть такова, чтобы распределение оставалось справедливым, как бы ни обернулись дела/24/. Это требует политических и правовых институтов. В системе власти должна быть особая распределяющая ветвь, которая путем налогообложения и регулирования прав собственности обеспечивала бы приблизительную справедливость распределительных долей/25/. Справедливость, по мнению Ролса, «исключает различные формы эгоизма»/26/

Таким образом, американскому либералу Ролсу справедливость представляется как служение благу всех, общему благу, примерно равное распределение выгод и тягот, проистекающих из взаимодействия в рамках общества, что предполагает регулирование частной собственности и исключение эгоизма при гарантии равенства прав и обязанностей. Речь идет о справедливости реальной, а не формальной, социальной и политической, а не юридической.

Стремление к социально-экономическому и политическому равенству или к смягчению неравенства вовсе не всегда предполагает принципиальное отрицание частной собственности на средства производства, характерное только для коммунистических учений. Были и эгалитаристские проекты, наподобие построений Руссо или Прудона, было на протяжении тысячелетий сознание несправедливости, поляризации бедности и богатства, идущее еще от сторонника золотой середины, убежденного защитника частной собственности Аристотеля. Он, правда, полагал, что было бы хорошо, чтобы собственность, будучи формально-юридически частной, использовалась в значительной мере на благо общества, т.е. выдвигал идею собственности как опеки, получившую впоследствии большое распространение, в частности, в христианстве и исламе. Социальная справедливость вовсе не всегда ассоциируется с отрицанием частной собственности, но без ее регулирования, а, следовательно, известного ограничения она едва ли возможна. Не на этом ли основана современная идея социального государства, провозглашенная и в Конституции РФ, хотя практически почти необеспеченная. Социальное государство — это выход за рамки юридического равноправия, признание его недостаточным. Это признание несправедливым неравенства стартовых условий, вытекающего из социально-экономического неравенства, это стремление смягчить фактическое неравенство и расширить сферу равенства посредством перераспределения общественного богатства.

Сведение справедливости и целей государства исключительно к обеспечению формально-юридического равенства характерно лишь для крайних форм экономического либерализма. Типичным представителем этого направления в недавнее время был Ф. Хайек, по мнению которого, всякое вмешательство государства в производственную деятельность и ограничение частной собственности ведут к тоталитаризму. Любую попытку ввести распределительную справедливость Хайек объявляет противоречащей свободному обществу: «В той мере, в какой принудительная сила правительства используется для обеспечения определенных людей определенными вещами, она требует небеспристрастного, неравного отношения к разным людям, которое несовместимо со свободным обществом»/27/. Такая позиция отвергает не только коммунизм, но и государство благоденствия или социальное государство.

В конце XX в. нас призывают вернуться в XVIII в. с его идеями свободы, равенства, братства, понимавшимися в формально-юридическом смысле. Разница между современными защитниками формального равноправия и идеологами Просвещения в том, что последние искренне думали, что установление юридического равноправия приведет к всеобщему братству и свободе, большинство из них не заметили, что социальное неравенство шире правового. Спустя два века не заметить этого нельзя, но находятся люди, которые считают, что только формальное равенство справедливо, а фактическое, т.е. социально-экономическое равенство — не только само по себе зло, но еще и ведет к тоталитаризму.

Подобно тезису о приоритете прав личности — это болезненная реакция на советский социализм, приводящая к утрированным формам либерализма, давно уже не пользующимся широким признанием на Западе и противоречащим идеям социального государства.

Справедливость — важнейшая философская и общественная проблема, имеющая особое значение для теории государства и права, причем значение это возрастает в эпохи ломки старых и утверждения новых порядков. Справедливость — идеал жизни общества, а следовательно, государства и права как ее составных частей. Широкое согласие по вопросу справедливости — признак здоровья общества и государства — одно из условий нормального функционирования демократических институтов. Этого согласия нет в современной России. Отсюда особая актуальность научной разработки проблемы справедливости, в том числе ее юридических аспектов.

Справедливость — это и критерий оценки всех политических и государственно-правовых явлений, хотя, разумеется, не единственный, ибо реальные социально-экономические обстоятельства диктуют свои требования и ограничивают применение принципов справедливости, выступают по отношению к ним как необходимость/28/. Тем не менее, по словам О. Хёффе, «принципы справедливости задают критический оценочный масштаб политико-нравственной способности суждений»/29/. России, вступившей в XXI век с тяжело больным обществом, слабым и непоследовательным государством, крайне важно отказаться от вульгарно-апологетического подхода к власти, столь характерного для советской эпохи.

1. Cahn Е. Justice. — Jn: International encyclopedia of Social sciences. L., 1968. Vol.8. P.346.

2. Аристотель. Политика. Афинская полития. М., 1997. С.38.

3. Хёффе О. Политика, право, справедливость. М., 1994. С.8.

4. Общая теория государства и права. Академический курс в 2-х томах под. ред. М.Н. Марченко. Т. 2. М., 1998. С. 22.

5. Morrison W.E. John Аustin. Stanford (Calif), 1982. P.64.

6. Чистое учение о праве Ганса Кельзена. Вып.1. М., 1987. С. 83 и др.

7. Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1998. С.28.

8. Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства. М., 1999. С. 65-67.

9. Rawls J. A. Theory of Justinсе. Oxford, 1972. P. 351.

10. Нерсесянц В.С. Право и закон. М., 1983. С.115-116.

11. Аристотель. Политика. Пер. С.А.Жебелева. М., 1911. С.18.

12. Аристотель. Сочинения. Т. 4. М., 1983. С. 385.

13. Аристотель. Политика. Кн. 3. VI. 13.

14. Общая теория государства и права. Академический курс в 2-х т. Под ред. Н.М. Марченко. Т. 2. М., 1998. С.30.

15. Rowls J. Op. сit. P. 62.

Главным общественным запросом уходящего года стало требование социальной справедливости. Хотя само это понятие настолько широко и многогранно, что пока ни у общества, ни у власти не выкристаллизовалось единого понимания его основных составляющих. Но понятно, что именно движение в сторону большей социальной справедливости станет определяющим в жизни России в ближайшие годы.

Казалось, что для начала большого разговора о социальной справедливости больше подходил прошлый, 2017-й год – столетие революции, как к ней ни относись, побуждало к обсуждению вопросов социализма и капитализма, соборной общинности и либерального индивидуализма, равенства и неравенства. Но в юбилейный год общество не обращало на это особого внимания, а вот в 2018-м настроения стали меняться.

Социологи фиксируют рост запроса на социальную справедливость, повышенное внимание к теме равенства всех перед законом. В ежегодном докладе Общественной палаты это сформулировано так:

«Социологические опросы показывают, что граждан России сейчас особенно беспокоит социальная несправедливость, неравенство, бедность».

Причем в ОП считают, что основным критерием оценки деятельности властей становится нравственное измерение:

«Череда скандалов последнего времени, подобных оскорбительным заявлениям чиновников, за которыми все чаще следуют отставки, показывает, что в обществе произошли важные изменения:

стандарты терпимости к несправедливости и чиновному хамству стали заметно ниже».

Действительно, реакция общественности на неуклюжие, глупые или откровенно оскорбительные заявления или поступки как чиновников, так и просто знаменитостей (пример Кокорина–Мамаева) в уходящем году стала гораздо более жесткой, а временами даже жестокой. Но чем это вызвано? Понятно, что не тем, что чиновники стали чаще «ляпать», не подумав, а тем, что общественность, пресса, да и сама власть стали гораздо внимательней следить за ними, «вылавливать блох» и даже устраивать «показательные порки». Но почему в этом возникла потребность?

В докладе ОП предпосылкой для «повышения нравственно-этической чувствительности общества» называется общественная консолидация, «посткрымский консенсус» на основе таких традиционных ценностей, как «Родина, свобода, справедливость» (содержание триады принадлежит авторам доклада ОП) – но общественное единство взглядов на определенные фундаментальные вещи (к которым относится, конечно же, и справедливость) сложилось давно, еще до Крыма, который лишь укрепил его. Так почему же именно сейчас это стало проявляться?

Для обоснования роста запроса на справедливость в докладе ОП приводится еще и тезис о том, что «Россия находится на одном из первых мест в мире по неравенству распределения богатства. Больше половины наших граждан не имеют никаких накоплений», по данным Всемирного банка. Согласно им, наша страна находится на третьем месте среди 82 стран мира по региональному неравенству.

Не вдаваясь в детали, можно отметить, что лидирующие позиции России по неравенству жизни разных ее регионов вызваны не только субъективными факторами – текущей социально-экономической политикой или все еще не преодоленными последствиями распада советской модели – но и вполне объективными. В первую очередь тем, что Россия не просто самая большая страна в мире, но еще и страна с самыми сильно различающимися (причем по массе показателей, от климатических до религиозных) регионами (отстает от нас даже Китай).

Поэтому величина регионального неравенства не может объяснить рост запроса на социальную справедливость. Но и пенсионная реформа, на которую чаще всего списывают изменение настроений общества, не оказала такого уж решающего воздействия на общественные взгляды. Все гораздо глубже и серьезней.

Хотя Владимир Путин и сказал о том, что, по его мнению, реставрация социализма в России невозможна и нельзя водить людей 40 лет по пустыне, мы уже 27 лет живем в условиях переходной экономики и, что еще важнее, переходного общества. Патриотический консенсус, который сложился в десятых годах, очень важен – он означает окончание периода самоуничижения, подражания Западу, копирования чужих моделей и укладов.

Осознание важности изучения собственного опыта – от дореволюционного до советского –

более того, понимание приоритетности именно этого знания перед любым другим – это очень важное достижение для России, потому что без него мы обречены на бесконечное повторение заколдованного цикла «непродуманные чужестранные реформы – рост напряжения в обществе – провал и обвал».

Но само по себе закрепление умного, знающего, национально ориентированного и деятельного патриотизма как безусловного фундамента будущей России не является гарантией наших успехов и великого будущего страны. Нужно еще договориться о том, какую Россию мы строим, какие общественные отношения нам подходят, какую социально-экономическую модель мы хотим оставить нашим детям. Это не абстракции вроде «национальной идеи», это совершенно конкретные вещи, объединяющие максимально широкое большинство народа. Их невозможно просто прописать – у нас уже была «программа КПСС» – они должны выступить на поверхности общественного сознания как слова, идущие из глубины его, то есть народного, представления о добре и зле, о правде и кривде.

Не чиновники должны сформулировать эти объединяющие смыслы, не ученые, не правительственные эксперты – само общество, то есть сам народ.

Чего мы хотим? Понятно, что быть здоровыми и богатыми, умными и красивыми, сильными и счастливыми – и каждый по отдельности, и как общество и его государство. Но на каких принципах будет строиться наша экономика: быть в первую очередь государственной или частной или сочетать одно с другим? Каким должен быть наш общественный уклад – каждый за себя или общее выше частного? То же самое касается культуры, воспитания-образования, городской среды, отношения к природе – общество должно формировать свое представление о том, каким оно хочет все это видеть.

Причем не только активная, часто чисто «столичная» часть общества, своеобразная «потомственная элита» (это ведь заметно у нас и по тому же кино с театром), но и общественность в самом широком смысле этого слова, как социальном, так и региональном. Время навязывания реформ сверху прошло – тем более что последним таким опытом был страшный и антинародный «эксперимент» 90-х, когда совершенно оторванные от народа (и гордившиеся этим) «реформаторы» проводили свою политику разгосударствления всего и вся.

Но настоящее общество формулирует все медленно и невнятно? Нет, это как раз ложь, выгодная тем, кто хочет узурпировать для себя и своего круга право говорить от лица общества – на самом деле народ очень хорошо представляет, «что такое хорошо и что такое плохо». Да, выбиваясь в начальники или просто обогатившись, этот же самый народ порой портится и начинает лицемерить, грести под себя, жонглируя понятиями – но и тогда понимает, что врет и передергивает.

Потому что запросы народа понятны – общие интересы выше частных, ценности и интересы большинства не должны навязываться меньшинствам, но и не должны ограничиваться ради них, нужно стремиться к тому, чтобы труд определял уровень жизни, не должно быть большого разрыва между бедными и богатыми, управлять должны по возможности лучшие и достойные, должны быть социальные лифты (то есть возможность сделать карьеру), образование должно быть доступным и качественным, государство и общество должны заботиться о бедных и слабых, все должны быть равны перед законом.

И отдельно – повышенные требования к тем, кто стал «элитой»

– как потому, что они всегда должны быть повышенными, так и потому, что у нас в постсоветские годы «элита» формировалась очень и очень специфически. Да, откровенные воры-паразиты и русофобы из числа «офшорной аристократии» уже вычищены из нее – но сам процесс чистки, и не только антикоррупционной, и не только в чиновничестве, еще далеко не завершен. И очень важно, чтобы на смену приходили люди, действительно разделяющие одни ценности со своим народом – говорящие с ним на одном языке, чувствующие себя его частью, готовые отвечать перед ним за свои слова и дела.

Социальная справедливость – это ведь, говоря по-русски, общественная честность, это значит, когда народ живет по правде. Ничего, на самом деле, сложного. Если быть частью своего народа и дорожить своей принадлежностью к нему даже тогда, когда получаешь власть. И за тем, чтобы таких людей во власти было больше, наши люди будут следить с каждым годом все тщательней и тщательней. 2018-й – это лишь начало.

Распределительная справедливость (distributive justice)

Р. п., или дистрибутивная справедливость, составляет один из аспектов соц. справедливости. Она относится к тому, в какой мере доля благ, получаемая членами соц. группы, отвечает соц. и индивидуальным нормам справедливости (напр., в сфере бизнеса — это доля от прибылей фирмы, к-рую получает каждый ее работник). Она также может относиться к справедливости доли (lot) отдельного чел., без специального соотнесения с распределением благ среди других — напр., расценивается ли заработная плата к.-л. работника как справедливая. Р. с. в этом последнем смысле иногда называют абсолютной справедливостью (absolute justice). Нормы Р. с. яв-ся всеобщими в том смысле, что они могут быть в принципе применены в любой ситуации, вовлекающей любых участников и любые типы благ.

В ранних теорет. работах по соц. психологии Р. с. была определена единая общая норма, получившая название нормы справедливости (equity norm). Джордж К. Хоманс, к-рый ввел понятие справедливости в соц. психологию, рассматривал ее как разновидность соц. реципрокности (social reciprocity). Он предполагал, что нормы Р. с. предписывают, чтобы доля желаемых индивидуумом благ была пропорциональна его вкладам в те общественные отношения, к-рые опосредуют эти блага; т. о., заработки работника должны быть пропорциональны его усилиям, умениям и др. характеристикам (напр., возрасту, трудовому стажу, этническому происхождению), ценимым в данном об-ве. Хоманс рассматривал норму Р. с. как интернализуемую (в ее общей форме) большинством членов об-ва и как обладающую самостоятельной ценностью. Частью вознаграждения, предлагаемого в ходе соц. обмена, яв-ся сама справедливость, которую он воплощает. Поэтому, согласно Хомансу, люди активно стремятся создавать и поддерживать справедливость в своих общественных отношениях. Хоманс также предполагал, что люди реагируют на недостаток справедливости — несправедливость — эмоциональным образом, приходя в возмущение или ярость, если они оказываются поставленными партнером в невыгодное положение, и, напротив, испытывая чувство вины, если они оказываются несправедливо наделены какими-либо преимуществами.

Идеи Хоманса были широко восприняты в соц. психологии и остаются таковыми до настоящего времени, хотя понятие Р. с. потребовало некоторых уточнений. В частности, ряд авторов указали на то, что если критерием справедливости яв-ся воспринимаемая честность распределения, то, в дополнение к справедливости, здесь будут действовать также два др. общих правила распределения, предполагающие равное распределение и распределение в соответствии с потребностью. Данные многочисленных эксперим. лабораторных исслед. указывают на то, что в группах часто совершаются как равные, так и справедливые распределения благ, при этом и те, и другие рассматриваются как честные при определенных обстоятельствах. В целом, маленькие дети (в возрасте до 8 лет) и люди с продолжительным опытом личных взаимоотношений используют нормы равенства чаще, чем старшие дети (особенно в возрасте после 11 лет) и взрослые в ситуации непродолжительных личных взаимоотношений или формальных взаимоотношений в условиях орг-ции, к-рые чаще используют правила справедливости. Условия действия правила распределения в соответствии с потребностью не были определены столь же четко, как в отношении этих двух правил.

Дж. Стейси Адамс развил базовую концепцию справедливости как Р. с. на основе теории когнитивной согласованности (cognitive consistency theory), разработанной Леоном Фестингером. Адаме предположил, что восприятие несправедливости приводит к возникновению у субъекта неприятного состояния психол. напряжения (или диссонанса), что побуждает его предпринимать усилия по его снижению. Адамс предположил, что эти усилия могут выражаться в форме изменения распределения либо благ, либо собственных вкладов. Напр., если работник считает, что оплата его труда ниже той, на к-рую он мог бы рассчитывать со своим уровнем квалификации, он может снизить свои усилия или сократить время, затрачиваемое на данный вид работы, а если работник полагает, что оплата его труда явно превышает уровень его квалификации, он может увеличить собственную производительность. Оба этих эффекта были продемонстрированы в лабораторных экспериментах. В дополнение, Адамс указывал на то, что субъект может подвергать когнитивному искажению собственные вклады или долю благ в процессе попыток снизить состояние напряжения от воспринимаемой несправедливости, если его попытки манипулировать этими факторами оказываются затруднительными или даже невозможными. Напр., работник полагающий что ему недоплатили, может прийти к убеждению что его вклады или уровень квалификации в действительности оказались не столь высокими, как он себе это представлял. В течение первого десятилетия большинство исслед. в рамках этой концепции справедливости проводилось, гл. обр., с использованием формальных заданий или в условиях орг-ции, где вклады и блага (обычно выражавшиеся в денежной форме) было легко идентифицировать и подвергнуть количественному измерению.

Элайн Хатфилд Уолстер, Элен Бершайд и Уильям Уолстер расширили рамки концепции справедливости, чтобы охватить близкие и неформальные отношения. Созданная ими теории подчеркивала роль чисто когнитивных операций в попытках восстановить справедливость и факторы, влияющие на выбор человеком объективных или когнитивных («психологических») стратегий. Напр., феномен обвинения жертвы прямо подпадает под рубрику данной концепции справедливости; там, где компенсация оказывается трудной или невозможной, субъект может начать рассматривать участь жертвы как заслуженную и, следовательно, справедливую.

См. также Теория справедливости, Теория обмена, Социальное влияние

У. П. Смит

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *